Некоторые авторы говорят про век истерии для европейского общества, который наступает на наших глазах после эпохи нарциссизма. Это предположение может показаться непривычным и смелым, как минимум, необычным, поскольку последние несколько десятилетий термины «истерия» и «истероидный» кажется намеренно элиминировались из психологического и психотерапевтического поля. Исключение понятия «истерия» из современных клинических классификаций (DSM-V, ICD-11) с одной стороны преследовало гуманную цель дестигматизации пациентов, а с другой привело к своеобразной избирательной слепоте, когда наблюдаемые истероидные феномены скрылись за нейтральными формулировками соматоформных, конверсионных расстройств или варианта расстройства личности. Если мы внимательно отнесемся к этим диагностическим категориям, то обнаружим за ними довольно значимый провал, а именно – отсутствие указания на этиопатогенез. Например, если мы обратимся к классической монографии А. Якубика, то увидим, что автор использует категорию «истерия» как целостное клиническое и теоретическое понятие. В частности, рассматривая симптомы истерии он отмечает, что симптом — «протоязык», который имеет информационную, аффективную и побуждающую функцию. Симптом в понимании автора направлен на значимого другого и является регулятором внутрисистемного напряжения. Говоря об генезе истерии А. Якубик придерживается био-социо-психолгического подхода, рассматривая в качестве этиологии взаимодействие трех факторов: конституционального, личностного (структура «я») и ситуационного (травмирующие обстоятельства), а ключевым в терапии считает необходимость системного восстановления саморегуляции. Сходные взгляды мы находим у А. Кемпински, который рассматривал истерию через призму нарушения структуры «я» и взаимодействия с окружающим миром. Он описывал истерические реакции как способ бегства от непереносимой реальности в болезнь, где симптомы (театральность, псевдопараличи) служат «языком» коммуникации с окружением. Н. Мак-Вильямс рассматривает истерию как структуру личности — устойчивую организацию аффекта, защиты, объектных отношений и переживания себя. В её изложении истерическая личность — это прежде всего способ быть в отношениях. Центральной точкой этиопатогенеза является психодинамический конфликт между потребностью в любви и страхом отвержения, что проявляется типичными проявлениями в стиле межличностных отношений: стремление быть замеченным, демонстративность, эмоциональная интенсивность, колебания между соблазнением и обидой. Из этого следуют психотерапевтические тактики: не усиливать эротизацию; не вступать в игру «особых отношений»; поддерживать автономию; помогать различать желание, потребность и страх; важно работать со стыдом и страхом унижения.
Классификации МКБ и DSM в свою очередь концептуально посттеоретичны. Это описательные модели, в основе которых лежат поведенческие признаки, и они не предполагают анализа механизмов возникновения нарушений. То, что незначимо, когда речь идет о статистике или использовании диагностических категорий в научных исследованиях, оказывается критически важным в случае психотерапии. Действительно, каждое психотерапевтическое направление должно иметь рабочую модель, своего рода рамку, через которую можно рассматривать наблюдаемые феномены. Именно модель возникновения определенного типа опыта организует психотерапевтическое вмешательство и определяет направленность действий терапевта и цели психотерапии.
Следование посттеоретическому дискурсу (например, выделение категории соматоформного расстройства без рассмотрения его как манифестации некоторой клинической целостности) автоматически приводит к редуцированной модели терапии, ориентированной исключительно на избавление от симптома. Далее в статье мы попробуем показать, к каким последствиям это может привести.
Мы предполагаем усиление частотности у клиентов «истерических» форм организации опыта в их человеческой коммуникации и в сессиях с терапевтом, что приводит нас к необходимости рассуждений о механизмах возникновения этих феноменов и возвращении в профессиональный дискурс представления об истерических паттернах реагирования и, как следствие, тактиках помощи в практике психотерапии.
В нашей практике мы можем наблюдать, что тенденция 21 века, по сравнению с веком 20, в отношении сюжетов в индивидуальной и групповой психотерапии, заметно изменилась. На смену темам индивидуализма, сепарации от традиционной семьи и общества, темам персональных достижений (сравним популярность фантастической утопии Айн Рэнд «Атлант расправил плечи) и даже темам «личностного роста» приходит тема преодоления одиночества и поиска близости, поиска способности «быть вместе». Могут ли быть связаны между собой эти две тенденции: увеличение частоты «истерических» паттернов опыта (контакта человека с миром) и смена содержательных тем и сюжетов в диалогах клиента и терапевта? (Конечно в той степени, в какой вообще можно говорить о тенденциях в области тематики и ценностей психотерапии вообще и гештальт-терапии в частности). Попробуем привести два обоснования для этого наблюдения (или прогноза?)
Первое обоснование. Практическая психология стала массовым явлением и стала влиять на культуру. Избыточное сообщение о персональных чувствах, вне связи с контекстами отношений, становится культурной нормой. Как только чувства и переживание оторвались от порождающей их уникальной ситуации персональных отношений, эти сообщения перестали обслуживать специфические потребности в этой ситуации. И стали обслуживать обобщенную ситуацию «быть принятым в обществе и быть не брошенным, не потерянным в движении всей культурной нормативной группы». Эмоции перестают быть частью персональных отношений между людьми и становятся частью отношений в обобщенной (и одинокой) системе «Я и ВЕСЬ МИР».
Второе обоснование. В связи с тем, что век индивидуализма закончился, индивидуализм перерос в эгоизм, а эгоизм похоже всем надоел. Люди поменяли полярность с века индивидуализма на век отношений. В свою очередь, когда речь идет об отношениях, то легко возникает запутанность между диалогом (встречей), созависимостью и просто дефлексией в «хороших по атмосфере отношениях». Поэтому клиенты хотят просто знать, как лучше и быстрее достичь «хорошего» результата, проявлять интерес к тому, как устроен мир предметный и мир человеческих отношений.
Таким образом, век отношений ожидает от общества и культуры, что люди будут просто «хорошими» и притёртыми друг к другу, как элементы паззла. А всё, что не будет влезать в (социально-нормативный) паззл, разными приёмами должно будет быть притёрто, немножечко подтёсано (как слесарь может подправить напильником неудобную металлическую деталь). При этом многие «неудобные» темы, которые были хулиганскими, маргинальными или спорным в середине 20 века, в том числе темы, связанные с телесностью и гендерные темы, стали прогнозируемыми элементами этого паззла. То, что «выходит за рамки», — это ценности, связанные с автономией в области социальной и культурной мысли, уникальных способов социального поведения, политики, готовности к осознанию собственных смыслов и собственных духовных ценностей. Не раскрывая тему шире, скажем что это наследие и развитие темы общества потребления: «Человек может быть свободен в области выбора из предложенных в гипермаркете брендов».
Клиент и психолог в век истерии
Есть наблюдение, что клиенты «нарциссы» приходят к терапевту, так как хотят изменений в себе самом или в том, как они взаимодействуют с окружением (Даже если они заблуждаются в постановке задачи, есть интерес к изменениям). Клиенты «пограничные» приходят, потому что испытывают страдания в своих отношениях с социумом. Клиенты же «истерические» приходят, потому что сейчас это принято в обществе, с намерением ничего не менять в своих основных установках и способах контакта («Как мне быть, чтобы я действовал как раньше и получалось по-другому?») И если посмотреть на то, что сейчас рекомендуют как тематику в системе «непрерывное образование» для врачей-психиатров, для психотерапевтов и для медицинских психологов, на первый план выходят приёмы десенсибилизации и быстрые приёмы отказа от симптомов. С точки зрения гештальт-подхода – это уменьшение беспокойства за счёт того, что мы назвали бы дефлексия. Эти тактики дают со стороны клиентов хорошие отзывы, потому что у человека проходит симптом, и при этом у человека не случилось фундаментальной перестройки системы само организации и системы контактов и отношении с миром. Изменений не было! Немного обидно, что тактика «убери симптом» соответствует ценности того, что люди считают себя объектами, предметами. Они сами у себя и у других старательно убирают то, что мешает «естественному пребыванию» в поле отношений, в группе или с самим собой, убирают поведение, которое «мешает».
Можно сказать, что это явление есть такой естественный для нашего времени феномен культуры. Но что получается в результате? Вследствие того, что убирается симптом, возникает предпосылка для систематического и даже предпочтительного развития того, что в методе гештальт мы называем «прерывание контакта дефлексия». Развитие массовой культуры, общее направление изменений в «культуре потребления» отражается на приоритетах и на «моде» в практике психотерапии. Культурная практика «передового» духовного поиска 20 века, и важные для гуманитарных областей жизни тенденции, которые были актуальны в 20-е и в 50-е годы 20 века, перестают быть «популярными». Если 20 век на первом плане размышлений о человеке выдвигал как ценность именно индивидуальный порыв, индивидуальные личностные движения к свободе, к уникальности, то в 21 веке тенденции изменились. Не предлагая тут подробного анализа тенденций с точки зрения социологов и антропологов, заметим, что на первый план выходят темы принадлежности к культурной группе и способность к построению отношений. И в этих условиях на первый план будут выходить ценности, характерные скорее для традиционного общество, в котором человек соответствует внешней воле и как-то в ней «обустраивается». В практике психотерапии это проявляется как акцент на построение отношений.
Мы знаем, что в традиционных и закрытых сообществах именно истерические проявления наиболее «популярны» — в этнографической и антропологической литературе хорошо описаны эпидемии подобных расстройств, которые в практике современных классификаций обозначаются как «культурально-специфические синдромы» (ICD-11).
Например, если мы говорим о средневековом обществе (с оговоркой, — о нашем обобщенном представлении о средневековом обществе), то мы скорее имеем в виду социальное устройство, в котором есть нормативы, есть хорошие культурные правила, есть фиксированные роли, есть ступеньки социума. В этой системе культурная идентичность важнее идентичности персональной, потому что когда ты вписан в культурную систему, ты получаешь лучшую еду, лучшее развитие, лучшее бытовое обустройство. Не расширяя этих выводов, просто скажем, что истеричность будет распространена довольно широко, являясь следствием попытки избавиться от дискомфорта и остаться при этом лояльным существующему положению вещей (своего рода макросоциальная проекция «вторичной выгоды симптома» о которой, часто не к месту, упоминают в контексте обсуждения конверсионной симптоматики).
Структура и ситуация опыта при истерии. Эготизм. «Фонтан чувств и выразительности»
Внешнее наблюдение за тем, как проявляет себя человек в волнующей его ситуации, дает для наблюдателя яркую, «театральную» картинку. Кажется, что человек все делает «на зрителя», «для того, чтобы произвести впечатление». И при этом внимательный наблюдатель заметит, что свои «настоящие» мотивы и чувства человек не предъявляет зрителю, как будто бы скрывает в глубине. Однако это взгляд и мнение наблюдателя!
В самоощущениях таких людей нет разделения на «тайное и явное», разделения на «внешнее и внутреннее». Искренность и интенсивность переживания не являются игрой актера. Человек в этой ситуации имеет опыт целостного (!), своеобразное, насыщенное и сильное переживание, часто крайне болезненное, и захватывающее телесную область. Но вот что важно: это поведение не вполне можно считать посланием другому, тому, кто рядом. Заметно, что «фонтан чувств» проявлен, но сам человек не находится в контакте или в диалоге с другими людьми.
Мы предложили для того, чтобы точнее иллюстрировать специфику организации диалога в таком опыте, сравнить жизнь души человека с тем, как работает известное техническое устройство. Европейская традиция в поэзии предлагает сравнение чувств человека с водной стихией. Мы предлагаем вспомнить знаменитые фонтаны в парке Петергофа (которые неизменно вызывают восхищение силой и красотой) и найти параллель в том, как функционирует душа человека в моментах гистрионного типа опыта и как функционирует техническое устройство «фонтан». Метафора устройства фонтана частично иллюстрирует этот опыт с точки зрения развития процесса контакта во времени. В чем же различие движения воды в обыкновенном лесном ручье и проявление воды в блестящих фонтаны Петергофа? Это та же самая вода и, что важно, в том же количестве! Для начала мы предложим аналогию движения чувства человека в «обыкновенном» контакте с миром с движением и течением воды в ручье. Ручей взаимодействует с миром, протекая сквозь ландшафт, огибая препятствия, ускоряя и замедляя течение, формируя свои берега. Так и душа человека тонко и естественно обнаруживает себя в контакте с миром.
Если же перерыть течение воды в свободном потоке и направить воду в узкое сопло, то из небольшого свободного ручья получается восхитительный яркий мощный вертикальный фонтан. Фонтан восхитителен и ярко выглядит, блестящие струи пенятся и взлетают в высоту! Однако, если подставить руки под падающие струи, будет трудно набрать воды, из фонтана трудно получить воду, чтобы напиться. И не сразу заметно, что именно естественное течение скромного ручья несло с собой тот же объём воды, до того, как его остановили. Так устроены прекрасные фонтаны Петергофа.
Эта аналогия может быть предложена как художественная метафора того, как образуются симптомы при истерии. Со стороны заметно, что яркое и энергичное проявление человека, в присутствии собеседника в паре или в терапевтической группе, обладает удивительными характеристиками. Большая интенсивность, «театральность», яркость и «узнаваемость отражений мира. Вот что видит наблюдатель. Кажется странным, что такое яркое проявление в то же время не дает возможности для второго человека как-то поддержать контакт с тем, кто рядом с ним в ситуации, но в модальности опыта истерии. И само содержание высказывания, и тематика сюжета выразительного сообщения, форма монолога и общая композиция имеют форму как самодостаточность. Другие участники ситуации могут испытывать чувство вины, так как не находят формы для того, чтобы включиться в контакт. Композиция ситуации не дает никакой возможности поддержать коммуникацию, и тем более включиться в содержательную часть монолога. Из опыта известно, что обсуждение полярных высказываний, или отдельных тезисов по содержанию «проваливается в пустоту» и никак не помогает организации диалога.
Из внимательно сделанного наблюдения мы заметим, что такому выразительному «театральному действию» предшествует скромное и почти незаметное движение к контакту и (остановленная) возможность в прямом действии или в прямом послании «продвинуть» свой интерес. То есть эта остановка, которую мы со стороны распознаем как эготизм, становится источником для обращения движения от контакта вспять, и энергия находит место в яркой и интенсивной, но не контактной формы экспрессии. (Заметим, что обращенная энергия может найти себе форму не только в варианте проекции, но и в варианте ретрофлексии, и в этом случае мы, например, замечаем конверсионную симптоматику).
Метафора «фонтан из Петергофа» как нам кажется максимально передает гипотезу о том, что с точки зрения гештальт диагностики гистрионные паттерны опыта являются указанием на эготизм, как общий источник. Конкретное проявление может быть или как проекция, или как ретрофлексия, или как конфлюэнция, многоликость форм «прерывания контакта» объясняется именно тем, что эготизм является источником срыва процесса творческого урегулирования.
Однажды Харм Сименс сказал участнице семинара: «Слишком сильные чувства, их так много, посмотри на меня сейчас». Это предложение показалось странным, потому что мы привыкли спрашивать клиента «Что ты сейчас чувствуешь?». Однако в случае, если в моменте клиент уже «перешел в форму» истерического паттерна, то как ни странно, он уже не находится в контакте ни с самим собой, ни с тем, кто рядом, хотя выброс энергии при этом имеет характеристику большой силы и тотальной захваченности, некоторого экстаза и экзальтации. Это что-то вроде «вертикальности» в выражении чувств, если использовать терминологию Карла Роджерса про «вертикаль/горизонталь» в направлении своей активности. «Горизонтальность» в этом контексте мы будем понимать как направление к тому, кто рядом, некоторое послание от себя самого, идентификация себя самого и способность актуально заметить другого.
Гештальт диагностика и последствия терапии, направленной на избавление от симптома. Эготизм как старт для симптомов при гистрионном опыте
Мы предполагаем, что именно «эготизм» стоит понимать как прерывание контакта, которое мы можем считать предшественником и структурным снованием для симптома (опыта) гистрионного типа. эготизм мы обнаруживаем, если рассматривать цикл контакта по Гудману, на переходе от второй фазы (ориентация, «контактирование») к третьей фазе (действие, «финальный контакт»). Остановка на переходе от фазы ориентации к фазе действия и «откат назад». Поэтому мы обнаружим симптомы этого опыта, как проявления разных (многоликих) по форме прерываний («сопротивлений»). Таких как ретрофлексию, или проекцию, или даже интроекты или конфлюэнцию. Бертрам Мюллер в своих семинарах предлагает обратить внимание, что «эготизм» может проявиться на переходе от третьей к четвертой фазе цикла контакта (от финального контакта к постконтакту). Мы обратили внимание, что похожие феномены могут быть замечены и при переходе от первой к второй фазе цикла контакта (от преконтакта к контактированию). Возможно, именно понимание эготизма в его многоликости как того прерывания контакта, которое создает предпосылку к разным формам симптома, поможет по новому подойти к практике терапии этих симптомов. Многоликость симптомов (проекции, проективная идентификация, соматические симптомы, конверсионная симптоматика, диссоциации, регрессивные формы поведения в отношениях и так далее) запутывают психотерапевта в отношении гештальт диагностики. Наше предположение об эготизме имеет преимущество в том, что подсказывает простые ориентиры и практичные тактики в работе с клиентом. Общее замечание состоит в том, что мы предлагаем терапевту меньше внимания отдавать пониманию «смысла симптома» и сосредоточить усилия на поддержку того, что мы понимаем как опору на себя и опору на окружение. Поддержка контакта человека с его потребностями в ситуации и поддержка осознанности. И с другой стороны поддержка опоры на реальность и готовность к встрече с реальностью.
Наше предложение понимать любой гистрионный опыт как проявление эготизма (в формате гештальт диагностики) может показаться очень упрощенным подходом на фоне более актуальной в последние года диалоговой модели «релятивного подхода». Релятивная модель поддерживает внимание к полевым процессам взаимодействия клиента и терапевта. Однако стоит обратить внимание на практические основания методов выбора тактики диалога и поддержания отношений как основа для развития нового опыта в гештальт терапии. Часто упрощенные варианты понимания диалога как «сообщение клиентом о своих чувствах и сообщение терапевтом о своих чувствах приводят к парадоксу. Терапевт, поддерживая «просто хорошие отношения» со своим клиентом, предлагая вдобавок к этому «модные» техники дессенсибилизации симптомов, будет поддерживать процесс, который рано или поздно будет приводить к усилению истеричности клиента. Терапевты будут всё чаще и чаще жаловаться, что они хорошо относились к пациенту, терпели, «контейнировали» разные его проявления, и клиент стал лучше в социальном отношении, в человеческом отношении, лучше социально устроился, сделал карьеру, лучше стал общаться с родственниками, — то есть чисто формальные социальные критерии стали получше. Но вдруг он начинает «нападать» на терапевта, именно при терапевте «истерит», ведёт себя как-то очень странно. И терапевт уже не знает, как дальше это «контейнировать» и «разрушается», и такого рода странное взаимодействие будет выходить на первый план в терапевтических отношениях. Со стороны же мы будем видеть, что терапевт уже давно просто выполняет функцию родителя, который терпит и присутствует, а клиент выполняет роль ребёнка.
Интересно, что если мы посмотрим на западную психологическую литературу 90-х и даже 00-х годов, в которой довольно сильно присутствует смесь гештальттерапии и психоанализа, то заметим, что в ней описаны те же самые явления. Например, в работах Элинор Гринберг, которая так популярна среди гештальтистов, мы можем проследить использование полной аналогии терапевтических отношений с развитием детско-родительских отношений, с описанием последовательного прохождения этапов: слияние – зависимость – созависимость — контрзависимость. То есть клиент в своих отношениях с терапевтом как будто бы проходит жизненные этапы от младенчества к подростковому возрасту. При этом оказывается утраченным столь принципиальный акцент гештальт-терапии на осознанности и на идее о том, что изначально у человека, который приходит к терапевту есть все возможности к разрешению своей ситуации (то есть, если использовать аналогию возрастной динамики – и он, и терапевт исходно уже являются взрослыми людьми)
Мы можем сделать прогноз, что истеричность станет частым результатом как культурной практики общества, так и не осторожных действий терапевтов. Такие терапевты встретятся с истерическими проявлениями, когда человек вне терапии находится в «собственной норме» социальной адаптации, а с терапевтом «истерит» и «мучает» его.
Видимо нам нужно просто обучать терапевта вести себя в этих условиях, потому что иначе терапевт становится «сливной бочкой» для клиента, «подключаясь» к его аффектам и закономерным образом оказываясь в тупиковой ситуации.
Если мы хотим вернуться к терапии с акцентом на осознанность, то нам необходимо, используя при работе приемы со опорой на себя самого и на терапевта, добираться до настоящих потребностей и восстанавливать у человека реальные контакты с миром. То есть восстанавливать способность к прямому контакту из «индуцированной» обществом истеричности.
Мне кажется если мы сами как гештальт терапевты, окажемся более подготовленными, хотя немножко в старомодном ключе, то нам будет очень удобно на практике. Однако уже сформированным клиентом привычкам к контакту таким способом, нет возможности просто предложить интерпретацию, как это делалось в классическом психоанализе. Требуется сосредоточенная работа, чтобы клиент стал доверять терапевту и разрешил себе доверительно предъявить свои намерения, мечты и потребности, вместо того чтобы сбрасывать напряжение из системы отношений в истерический опыт. Часто мы слышим сообщения от терапевтов, которые много лет поддерживают и «контейнеруют» своих клиентов, что клиенты предъявляют терапевту удивительно «жесткие» паттерны негативных посланий и чувств.
Простые вопросы не про самоанализ или мотивы, а про действия в отношениях полезны для восстановления контакта с собой и с миром
Ошибкой было бы отдельные части высказывания в паттерне принимать за части конфликта. Все высказывание целиком, которое делает клиент в этом состоянии «переадресовки энергии» и является тем самым целостным событием/симптомом. Нет смысла искать противоречие (полярность или конфликт мотивов, или конфликт позиций) внутри этого события, как нет смысла смотреть что внутри прекрасного воздушного шарика.
Метафора симптома выплеска энергии, театральности при рассматриваемом феномене театрального (истерического) опыта как «струи большого фонтана в Петергофе», развивает эту же тему. Вода поступает по небольшой трубе и могла бы двигаться естественно, вступая в отношения с окружающим миром. Это не такой уж большой расход воды, из пруда возле фонтана берет начало небольшой естественный ручей. Но для воды нет прямого пути, ей поставлено непреодолимое препятствие. И прекрасный фонтан из пенистых струй и брызг взлетает в небеса, восхищая и пугая, создавая игру формы, отражая солнечные лучи. Но даже набрать воды в ладони из фонтана трудно. Его струи отразят мир, но их яркость отвлекает от факта того, что собственно воды в них не так и много. И если необходимо вернуться к потребностям (понимая изображение фонтана как метафору), то лучше перевести взгляд на скромный ручей, который ищет себе дорогу в натуральных (природных) условиях.
Мы знаем, что всегда есть некоторое замешательство и некоторая необходимость перехода через «барьер» перед началом перехода к действиям «горизонтальным» по отношению к системе я и мир. Есть необходимость преодолеть две точки эготизма. Один — при раскрытии системы, на переходе к финальному контакту, второй после совершения действия, на переходе к постконтакту, к фазе ассимиляции.
При истерическом паттерне этого преодоления не происходит и следствием этого является вторично возникающая проекция («я один танцую в темноте на сцене!»), или ретрофлексия — развитие телесного, конверсионного симптома. Энергия контакта, которая могла бы быть направлена горизонтально в отношениях, «выбрасывается» вертикально, без контакта с собой и окружением. (идею горизонтали и вертикали в векторе эмоций предлагал в семинарах Карл Роджерс).Важно, что даже контакт с собой тут относительный! Меня самого нет, есть только выплеск энергии. Задача терапии восстановить право на себя самого и еще право на то, чтобы быть в мире и иметь разрешениями на свою активность. И после этого признавать печаль и возможность подходить и отходить от контакта.
Если оставаться строго в русле модели гештальт-подхода (и прежде всего динамики селф, цикла контакта), то мы не можем признать подходящей аналитическую концепцию «расщепления» на видимый и внутренний процесс контакта или на потребности явные и скрытые. В данный момент человек действует целостно. Противоречие (расщепление) мы замечаем только при взгляде в прошлое, обобщая замеченную нами собственную деятельность или деятельность другого человека.
Итак, ситуация развивается в реальном времени. Обратим внимание на хронологическую последовательность событий, которые мы обнаружим при внимательном взгляде на цикл контакта. Мы можем заметить три последовательные точки (события) и соответствующие принципы: движение к контакту; остановка; развитие эготизма (как прерывания контакта) или продолжение движения в новой форме и в новой системе отношений.
Если движение имеет продолжение, это обмен между организмом и окружением. Если продолжения нет, происходит «возврат» к конфлюэнции (энергия есть, а контакта нет) и далее — в условном (сказочном, сакральном) пространстве и времени — создание видимого наблюдателю мира форм. Преобразование энергии в одну из многочисленных форм активности, которые мы распознаём как «яркие и театральные», — это важный факт активности и проявления (предметности) того прерывания контакта, которое мы называем ЭГОТИЗМОМ.
Эготизм — это феномен, который мы наблюдаем в момент перехода от одного типа организации контакта к другому; это феномен порога, продолжение движения в области сингулярности. С точки зрения эмоций мы заметим темы переживания СТЫДА, СТРАХА, ВИНЫ в опыте остановки/переключения. Остановка движения (шок и ужас неопределённости и хаоса) и эготизм — вот ключевые моменты.
В «здоровом» варианте — это остановка перед переходом к выходу из слияния и началу действия, в фазе перехода к финальному контакту, набор энергии. В варианте прерывания — это торможение энергии и тревога. Цитируя Хайдеггера, «ужасу присущ какой-то оцепенелый покой» (Мартин Хайдеггер, “Что такое метафизика?”) По причинам специфики организации опыта человек или выбирает вдох, фокусировку и осознанное движение вперёд — к риску неизвестности, или движение «назад и вбок», в область многоликих форм «великой симулянтки».
Замечания по практике. Если терапевт замечает эготизм, то ему стоит поддерживать тему действия — в формате «молитвы гештальтиста»: «Я делаю свое дело, и ты делаешь своё». Это восстанавливает контакт с реальностью и возвращает ситуацию отношений.
Полярности при гистрионном опыте
Симптомы при эпизоде истерического опыта часто выглядят как ярко и многословно сделанные высказывания, полные метафор и смыслов. Некоторая насыщенность текстов похожа на «пограничный» стиль, если понимать вариант пограничного опыта в старомодном стиле, когда человек говорит, но при этом не чувствует себя. Часто в речи используются полярности, соблазняя психолога начать исследовать смыслы. Однако такая работа все время натыкается на пустоту, дает повод некоторым авторам говорить о театральности и отсутствии глубоких переживаний.
Мы заметим, однако, что полярность может являться феноменом, отражающим опыт, а может быть элементом риторики, то есть отражать законы языка, по которым строится текст. Сам же по себе язык отражает нормативность культурной практики, о чем мы можем прочесть в работах Ф. де Соссюра и Н. Хомски. Поэтому зрителю кажется, что именно для него (зрителя) делается выступление. Однако косвенно текст отражает то, что есть рядом — как струи фонтана отражают окружающую атмосферу. К тому же невольно они будут по форме очень похожими на шаблоны, так как в стрессе человек пользуется автоматизированными структурами, принятыми культурой, в том числе языком.
Поэтому на наш взгляд не стоит увлекаться поиском смысла в содержании полярностей, которые человек с гистрионным опытом демонстрирует в тексте/симптоме.
Например, клиентка сообщает: «В этих отношениях я чувствую себя или обиженной девчонкой, или матерой дамой», и терапевт может в качестве эксперимента предложить проиграть обе роли. Далее возможны два варианта развития событий. В одном случае — это роли, которые «прицеплены» к ситуациям, в другом – это пустая, но энергичная риторика. Второй случай как раз будет иметь место, если проявляется эготизм (прерывание контакта) и накопленная для действия энергия переадресовывается в яркую, но внутренне ненаполненную проекцию.
В первом случае работе с полярностями на стадии ориентации, столкновение противоположностей, обогащает поле исследования, потому что выявляются важные контексты и заметные конфликты мотивов, которые имеют отношение к актуальным потребностям и актуальным побуждениям в ситуации. Каждая из «временных ролей» при этом легко насыщается ассоциациями и даже узнаваемыми деталями в опыте человека. Во втором же случае, полярности, которые ярко возникают в монологе человека при опыте истерического паттерна опираются «сами на себя» (друг на друга) и, по сути, относятся не к структуре опыта личности в ее отношениях с реальностью жизни, а к структуре практики пользования речью (пользования языком). Степень поляризации при этом только указывает на объем энергии, которая «фонтанирует» (сбрасывается) в этом монологе. Но само по себе содержание этих полярностей никак не отражает потребностей, которые важны для человека в ситуации. Можно только предположить, что в актуальной ситуации рядом с человеком есть люди или группа, в отношении которых возможно было развитие отношений, но эготизм остановил развитие отношений, и «подготовленная энергия» возвращается вспять и проецируется. Содержание монолога отчасти отражает конструкты, которые «допустимы» в актуальной ситуации – что-то похожее и правдоподобное. Поэтому другим участникам ситуации и кажется, что это «что-то» — для них, и это хорошо объясняет происхождение термина «театральность».
Эти полярные позиции в культурном отношении всегда банальны или общеприняты. Часто они похожи по структуре на базовые бинарные языковые семантические оппозиции (высокий/низкий, мужское/женское, светлое/темное, свой/чужой и т.д.) Однако при попытке конкретизации каждой из ролей терапевт заметит, что использование полярностей похоже на «риторический прием», добавляющий силу высказыванию и усиливающий его выразительность. Акцент смещен на текст («фонтан энергии»), а не на роли и потребности человека, которые актуальны в его жизни и связаны с потребностями в области отношений. Для психолога важно аккуратно вернуться в реальность и поддержать ту потребность и то побуждение, которые важны в моменте.
Клиент и группа
Группы часто усиливают тенденцию к истероидности (демонстративности). Прежде всего мы имеем в виду терапевтические группы, ориентированные на социальную динамику. Эмоциональная теплая поддержка в сочетании с необходимостью быть выразительным дает свои плоды. Интересы динамики группы могут оказаться повторением того, что было в плане отношения к инициативе в детстве этого человека.
Также мы можем предположить, что определенный вклад в поддержание демонстративности может вносить и поведение ведущего. Если клиенту подсказывают решение, то в перспективе это путь к поддержке истерического паттерна: другой берет инициативу. Первый же откликается на эту инициативу, и это ему кажется хорошим. Происходит своего рода поддержка любовью, «платой» за которую является захват инициативы и в группах истеричность развивается как паттерн.
Например, мы можем видеть терапевтическую группу, и в ней есть человек, который не очень может выразить, что он хочет и какие у него цели, — и психолог подсказывает ему снаружи. Человек очень удовлетворяется тем, что ему подсказали, а потом он через небольшое время, буквально через несколько минут обижается, что психолог направил свое внимание на кого-то другого, особенно когда ему хочется чего-то сказать. Психолог говорит: «ну ладно, сейчас не твоя очередь», и он обижается. Что здесь происходит? По сути, психолог поторопился и досказал за человека; человек пошел не через творческую работу, работу поиска формы, а ему подсказали готовую форму. Он опёрся на готовую форму, но исключил фазу ориентации, исключил фазу, на которой нужно сообразить, что происходит вокруг, фазу поиска культурных аналогий, то есть он исключил рабочую фазу поиска формы.
Ведущий не замечает возможностей участника и опережает своей активностью собственную активность участника. И тогда он действительно обижается, что на него дальше не обращают внимания, что он один, потому что ему теперь пришла в голову мысль, он готов её выразить, а ему говорят, «нет, сейчас не твоя очередь». Можно заметить, что человек перестаёт учитывать окружающий мир, перестаёт учитывать культурные контексты — если на этапе ориентации он однажды этого не сделал и при этом получил «награду», то в следующий раз уже он уже не стремится вновь проходить эту фазу. То есть его мышление хорошее («я действовал так, как здесь принято, и все было хорошо»), но оказывается, что он не учитывает большого количества контекстов. Он очень эгоцентричен (поглощен собственными переживаниями), но не эгоистичен — эгоист заботится о себе и понимает себя. Поведение участника в группе, если ведущий избыточно устанавливает «персональную связь и догадывается вместо участника», может стать похожим на опыт «истерического типа». То же самое может происходить и в индивидуальной терапии.
Позиция ведущего, в которой участник не имеет опыта самостоятельного высказывания своего мнения или сообщения о своем интересе в прямой, «контактной» форме отчасти повторяет паттерн отношений взрослого к ребенку, знакомый участнику из детства, когда взрослый своей инициативой отвергал или опережал инициативу ребенка. Это паттерн, которые старые авторы называли «соблазненный ребенок». Как результат мы заметим, что участник привлекает в дальнейшем внимание ведущего, либо сообщая некоторую мысль, либо даже демонстрируя патологию. Со стороны наблюдателю видно, что участник не учитывает ситуацию в группе и не видит и не учитывает активности или мнений других участников группы.
Как ни удивительно, этот избыточно упрощённый вариант активного поведения ведущего, который «догадывается» и опережает самостоятельный неторопливый поиск формы участником, создает предпосылку для истерического опыта, то есть поощряет некоторое одиночество и регрессию. И мы видим потом, что участник обижается, агрессирует и «истерит», захватывая внимание группы своей активностью, но не вступая в контакт ни с кем из участников. Удивительно, что некоторая система нарушения «принципа ответственности и осознанности», из за избыточной заботливости ведущего, приводит к парадоксу. И потом человек чувствует, что ему некуда девать свою энергию и как ориентироваться, как поступить в отношениях, замечая и себя и другого. Как результат, он чувствует себя обиженным и одиноким, что способствует отказу от контактной активности.
В качестве «компенсации» происходит переход в проекцию как прерывание контакта. Яркость и интенсивность такого «театрального предъявления» в группе иногда кажется ведущим проявлением свободной контактной активности, а по сути является лишь симптомом дезадаптации. Этот вариант поведения по законам социальной динамики невольно привлекает внимание группы, захватывает время группы («театральность»), а человек, тем не менее, не получает насыщения от контакта.
Другая возможность — предложение со стороны ведущего побороться за место в группе, за внимание, — это воспроизведение конкуренции между сиблингами. Но в этих предложениях нет уважения, и потому нет диалога. Опыт конкурентного взаимодействия не приобретает форму терапии, по сути это уникальная компетенция, которая может быть перенесена как опыт преодоление трудностей в других ситуациях. Однако опыт в полном понимании смысла, как опыт опоры и опыт контакта в гештальттерапии, как то, на что мы можем опереться — этот опыт не ассимилируется. Он не становится достоянием самого человека, частью его персоналити и его селф. Он становится частью культурного норматива. В этом плане психолог (ведущий) выступает скорее в роли носителя культурных нормативов, подсказывая готовую форму. По большому счету такая работа может служить адаптации к существующим номам культуры
Получается неплохо, но как бы часть человека оказывается «вынесенной на аутсорсинг». Когда культура чуть-чуть поменялась, у него нет навыка делать что-то самому.
Культура и социум: предложение «не чувствовать и быть уместным членом социальной группы»
Можно ли ожидать, что массовая культура в европейской традиции будет поддерживать гистрионный опыт? Как ни странно, утверждение, что время нарциссизма сменится временем истерии, имеет некоторое правдоподобие. Для сравнения, в культурно стабильных и согласованных традиционных сообществах, в которых нормативы и границы четко и просто сформулированы, мы заметим большое распространение именно гистрионных симптомов — либо соматических (конверсионных), либо эмоционально-экспрессивных. Но как может современное европейское общество быть похожим на традиционные культуры старого времени? Удивительно, но роль культурных нормативов, рамок, требований и привлекательных возможностей с каждым годом становится заметнее! И требование к членам общества простое: будь лояльным и спокойным, и ты сможешь пользоваться всеми ресурсами социума!
Было замечено, что в практиках современной практической психологии на первый план выходят разного типа приемы, которые ориентированы на симптомы и их устранение, например, EMDR и техники десенсибилизации. Именно показатель того, чтобы клиент не предъявлял жалобы и симптомов, становятся критерием успеха психотерапии. Терапевт говорит: «Вот у меня 2-3 визита, и человек перестает жаловаться и чувствует себя лучше!». Мы можем предполагать, что напряжение и душевная боль появляются как результат некоторого остановленного конфликта. Либо конфликта персональных побуждений, либо конфликта между побуждением и условиями окружения, или конфликта, вызванного активным и требовательным поведением окружения. Мы можем предполагать, что получается, если сделана десенсибилизация напряжения. Страдание человека от его собственного напряжения устранено. Однако если побуждения, создавшие конфликт, который в свою очередь был отвергнут и на его месте обнаруживается тревога, и подавление этой тревоги вызывает напряжение (простите за длинную цепочку) в свою очередь остаются в фоне и в некотором смысле человек остается «голодным», в прямом или переносном смысле. И нет возможности развивать контакт и развивать отношения с окружением, которые давали бы новизну и насыщение, развитие отношений. Однако без развития системы отношений на уровне её (серьёзной) структуры, мы заметим, что набор приёмов и форм действий человека в ситуации остаётся тот же или берётся из культуры. Набор действий не порождается изнутри, а берётся из культурной практики. «Делай так, и будет тебе неплохо».
Тогда и сами потребности останутся нераспознанными, и самый уникальный поиск формы, — поиск формы творческого урегулирования, — будет подторможен. Человек же будет брать готовые позитивные «интроекты», подходящие случаю; по сути, они не являются интроектами в классическом понимании термина, которые возникают изнутри, например, как следствие сильного испуга и последовавшего за этим срыва процесса ассимиляции, а представляют собой готовые культурные шаблоны. В результате мы имеем «действие без обладания» — ситуация может разрешиться, но изменения в самом человеке не происходят.
Истерическая выразительность поддерживается окружением. Успех в социуме
К несчастью, культурная норма общественной жизни требует от социума, чтобы интенсивное страдание или предъявление душевной боли были замечены окружением. Эта культурная норма создает условия для закрепления симптома. Например, если я с осторожностью, опираясь на себя, сообщу миру о своих потребностях или своих намерениях, возможно, мне в ответ прилетит категорическое и решительное НЕТ. Если же я сорвусь с контакта и моя экспрессия будет уникальной, одинокой, не контактной и интенсивной, а словесная форма (достижение последних 50 тыс. лет эволюции) содержать ключевые и важные для социальной группы слова и содержания, это точно вызовет социальный отклик». Остается вопрос, можно ли наблюдать проявления истерических паттернов у приматов, которые не используют вторую сигнальную систему, то есть речь?
Итак, человек ярко и социально успешно ведет себя, но внутри он гораздо более осторожен и нуждается в поддержке. По сути он не имеет опоры на себя и не имеет опоры на окружение, и в плане ориентации в отношении их между Я и окружением такой стиль не дает продвижения в плане осознанности. Современные тактики терапии и десенсибилизации и современные приёмы поведенческой терапии направлены на устранение симптома, — как минимум, это хорошо с точки зрения современной культуры. Наша гипотеза про эготизм и гистрионность состоит в том, что сохранение статус-кво и комфорта, без изменений окружения, есть важная часть жизни. И помощь клиенту состоит именно в полном осознании себя, а не в том, чтобы обращать внимание на красоту симптома.
Как симптом становится привлекательным для человека? Патогенетические источники и структура контакта с социумом
Психоналитическая литература в XX веке указывала, что основной объем гистрионного опыта относится к фиксациям, которые ребенок сохранил после событий онтогенеза в 3-5 лет своего возраста. «Соблазнённый ребёнок», как писали старые авторы (например, Стивен М. Джонсон, «Психотерапия характера»), понимая под «соблазнением», что взрослые преждевременно предлагали активность своей интенции в контакте, и ребёнку оставалось только реагировать на инициативу взрослых. В результате ребенок не знал, «он сам хочет чего-то, или от него чего-то хотят», в области наиболее интенсивных чувственно переживаемых событий, и переживает эту неопределённость как пустоту, которую можно заполнить активностью и выразительностью. Заметим, что именно эта структура развития отношений (неопределённость того, кто проявляет инициативу), объясняет странный феномен, который отмечают все авторы, а именно — отказ от изменений. Прерывание контакта происходит именно по механизму эготизма, то есть отказа от действия в открытых отношениях с миром, на переходе от второй к третей фазе цикла контакта, а также на фазе ассимиляции опыта, когда действие состоялось («действие без изменения»). Остановленная энергия сбрасывается, как мы указывали выше, или в соматическую область (ретрофлексия) или в яркую проекцию.
Тогда становится понятным, почему не вызывает ожидаемого отклика предложение терапевта об изменениях. Это предложение окажется как раз в области того, что человек менее всего в состоянии сделать и от чего человек ранее уже отказался, направив свою энергию в симптом.
В терапии клиентов с гистрионным типом опыта стоит также учитывать два фактора. Первый фактор –это возрастная структурная регрессия. Проявления по типу истерии очень похожи по структуре на что-то детское. Ребенок в возрасте 2-3 лет (?) переживает аффект как что-то целостное, сильное, аутентичное, но еще не может опираться на селф и быть в контакте с другим. Взрослый рядом с ребенком контейнирует этот целостный и яркий эмоциональный процесс; эмоциональное само ощущение ребенка поддерживается тем, что он получает доброжелательное отношение к себе со стороны родительской фигуры. Здесь мы употребляем термин «контейнирует» без кавычек, имея в виду тот процесс, который изначально был описан этим словом – придание смысла опыту, для которого у маленького человека пока нет слов, и возвращение этого опыта ребенку с той форме, в которой он может этот опыт ассимилировать.
Второй фактор: заметное снаружи разделение на «ярко, но без глубины» снаружи и «осторожное и скрытое» в глубине — не есть реальное расщепление. «Наружное-яркое» — это по сути гигантский паттерн/симптом. Содержание внешнего действия мало связано со скрытой потребностью, однако удивительно отражает культурные нормативы и ожидания. Некоторые методы терапии создают хорошие условия для укрепления внутренней стабильности клиента, но без создания привычки к прохождению КРИЗИСОВ и перестройки системы отношений, в сочетании с осознанностью и возможности диалога/встречи, накапливаются предпосылки для того, чтобы человек остановил себя ради целостности системы, а накопленную для организации акта творческого приспособления энергию размещал в форме истерического симптома.
Социум поддерживает симптомы истерии?
Истерия многолика, это великий имитатор. Так говорили еще старые психиатры. Самые разнообразные формы телесных проявлений (когда энергия адресуется «внутрь» тела, самые удивительные поведенческие модели могут быть заметными при гистрионном опыте. Примеры могут быть самыми экзотическими или банальными. Объединяет их одно: человек не имеет возможности (реально или в его воображении) прямо вступать в отношения с внешним миром и сообщить о своем намерении или своих потребностях, продвигать свои интересы в конфронтации с интересами окружения.
Вот несколько примеров про проявление этого опыта в отношениях. Мама говорит девочке: «Ты похожа на своего отца, я его не люблю, он не хороший человек». Девочка хочет быть рядом с мамой, чтобы мама ее не отвергала (косвенное сообщение «ты похожа на отца» — это отвержение) и красит волосы (делает «взрослый» маникюр и тд) в тот же цвет, что мама, и сама не может объяснить почему. Девочке точно не хватало бы душевных сил и опоры сказать маме: «а ты меня любишь, правда? я нуждаюсь в тебе!», и она демонстрирует регрессивный паттерн проективной идентификации. Заметим, что мама может совсем не заметить этой тонкости в отношениях и делать негативный комментарий по поводу выбранного дочкой цвета волос или «взрослого» маникюра («тебе это совсем не идет!»), что только усугубляет тупик на пути к встрече и контакту.
Сценка в прихожей. Девочка 6 лет и мама приходят вечером зимой с занятий на катке. Девочка голодна и пытается сразу пройти на кухню за едой. Мама (под контролем свекрови) решает девочку дисциплинировать и настаивает, чтобы та сняла уличную обувь; девочка просит маму помочь («капризничает»). Мама в течение часа (!) настаивает, требуя, чтобы девочка «сама как взрослая сняла обувь». Свекровь слушает из-за двери удовлетворенно. Через час девочка вдруг начинает говорить странные слова странным грудным голосом и падает на пол. Папа с мамой решили, что в дочку вселился дьявол и вызывают скорую помощь. Врач говорит: «вот успокоительное, дайте воды и накормите, положите в постель, к утру все пройдет!» Это эпизод реактивного истерического психоза, к счастью короткий.
Девочка-подросток не очень умеет общаться с ровесниками и тем более с взрослыми и мечтает о суициде тайно фантазируя: «я умру, я буду лежать в красивом платье в гробу, все будут плакать и говорить, какая я хорошая, а я буду слышать их и наконец получу удовлетворение, они поймут, кого потеряли…» Подросток не умеет прямо продвинуть свои интересы в общении и прямо выразить то, в чем нуждается, а может сделать это только очень косвенно, через экстремальную проекцию/фантазию.
Молодой мужчина попадает в жесткую ситуацию в отношениях в мужской группе и слепнет. Истерическая слепота! Он не может быть полезным членом группы и его «отпускают» домой. Все биологические функции в норме, но он реально не видит того, что вокруг.
Итак, опыт быть в паттерне истерии подсказывает определенный путь к выгоде. Общество в свою очередь как ни странно, не откликается на слабые и неумелые послания о желаниях, зато пугается и впечатляется красивыми демонстрациями. И этим «обучает» человека отказываться от продвижения своих интересов прямым способами и побуждает к созданию симптомов.
Как терапевты, ориентированные на реляционные принципы и на осознанность, мы мечтаем о насыщающих доброжелательных отношениях между человеком и социумом. Способность к конфронтации, способность поддерживать и развивать отношения, организовывая и кризисы в ситуациях конфликта, и разрешая через кризисы эти конфликты. «Конфликт, которого мы ищем и который ценим, это такой конфликт, который вырастает из новых комбинаций происходящего в настоящем» (Ф Перлз, «Разрешение», лекция из сборника «Разрешение запретов. Единая теория поля», изд. МГИ, 2017). То есть действительно, чтобы человек мог делать то, о чем мечтает; чтобы человек и для себя был «нормальным», и социум воспринимал реалистично, и мог поддерживать контакт и поддерживать форму контакта через процессы творческого урегулирования. Социум, человек и мудрость, — настоящая человеческая мудрость, о том, что есть ты, есть социум и есть контакт и с самим собой, и с социумом, и с собственными мыслями.
Приложение 1
«Тело как художник» (опыт из практики терапевта)
Некоторые практические «приемы», которые могут помогать в диалоге клиента и терапевта, в ситуациях телесного проявления симптомов стресса в диалоге в отношениях. Телесный опыт, телесное напряжение, если это напряжение появилось после остановки движения к контакту, могут не просто быть сообщением (посланием) миру о чем-то важном в области отношений. Но может быть тем, что становится самостоятельной фигурой, отражением беспомощности и не выраженности, отражением того, что не может быть размещено в мире и потому отделяет человека от мира. И такое телесное переживание не выразимого напряжения закрывает путь в будущее, потому что удерживают человека в фиксированном прошлом. Часто такие телесные симптомы (симптомы перенапряжения) появляются как проявление аффективной реакции в травматических или конфликтных ситуациях.
В работе психолога может быть полезным некоторое восстановление подвижности в чувствах клиента и восстановление действия (обмена) на контактной границе человек/окружение. В основе предложенного нами эксперимента лежит некоторый психофизиологический феномен, который называют «синестезия». Это переход возбуждения в психике из одной модальности в другую. Человек может звук переживать как цвет (цветомузыка композитора Скрябина), может в состоянии измененного сознания или в сновидениях воспринимать (переживать) цветные картины эмоций, движение (ощущение) переживать как звук… Спонтанно такие психофизиологические механизмы включаются при сильном стрессе. Однако эти же «автоматизмы» можно использовать как элементы психотехники.
Эксперимент мы называем «тело как художник». Этот эксперимент был предложен нами в первые для групп клиентов которые исследовали свои подавленные реакции в стрессовых ситуациях, переживания после сильного стресса которые который человек чувствует в теле но не может назвать словами или выразить движением. Позднее мы применили этот «прием» в других случаях, когда сильное желание человека было остановлено и уже переживается человеком только как его физическое напряжение, и словами человек не может назвать того, что с ним происходит. Суть этой «психотехники» нам подсказывает феноменология сновидений. Если человек испытывает сильные чувства, сны могут стать цветными. Цвет отчасти может передать эмоции.
Техника предполагает фантазию и готовность к игре.
Инструкция для клиента: «Представьте себе, что волшебным образом вы становитесь художником. Перед вами чистый холст, и скоро это будет картина. Вы можете почувствовать, что волшебным образом из тех областей вашего тела, где есть напряжение, на холст попадает волна, поток краски, и отпечатывается на холсте. Просто цветные пятна, без сюжета, это картина авангардиста. Может быть добавится что то, как цветной поток, что будет иметь начало из суставов, из груди… посмотрите какие цвета появились на хосте. Назовите их. Картина будет завершена и ее дизайнер поместит в раму. И ее сейчас переместят в хранилище. Перед вами новый холст, разрешите потокам цвета, которые вырываются из вашего тела, отпечататься на холсте, возможно, это будут отчасти новые цвета. Посмотрите композицию, и снова дизайнер поместит ее в прекрасную раму. И поместит в хранилище. Это будет видимо очень выразительная выставка. …»
Замечания для психолога. При проведении этой психотехники важно, что операция повторяется несколько раз, и будет заметно как цвета и композиция меняются. Интуитивно и психолог, и сам клиент могут почувствовать, какие цвета и какие их сочетания отражают разные формы аффекта. Обычно бывает достаточно 5-7 повторений. Важно, чтобы клиент не вносил изменений в спонтанную картину (поэтому нужна рама как в музее и перенос картины в хранилище), а только принимал и признавал то, что происходило. Вы заметите, что тело человека становится более подвижным, дыхание восстанавливается и клиент возвращается в реальность и может говорить словами о том, что он переживает сейчас и переживал в прошлом.
Сюжеты и форма «картин» никак не интерпретируются. Максимально в плане обсуждения сюжета и формы «картин» возможно подчеркнуть, что «вы переживали очень сил ныне чувства, и вот они наконец выражены. Кажется противоречивым, что психолог предлагает сохранить и придать ценность (богатые рамы каждого полотна). И в то же время не предлагает «естественных» интерпретаций.
Техника «тело как художник» в результате эксперимента выполнила свою функцию, и «то, что не могло быть выражено, получает свою форму», действие в пространстве отношений организм/окружение завершено. Важно понимать, что фантазийные картины не являются посланием кому бы то ни было. Они только отражают и «выносят во вне» то, что имело место до того как застылость тела. Этот эксперимент ориентирован именно на поддержание процесса контакта, без включения содержания ил смысла, и этот процесс поддерживает работу осознанности.
Вариант выполнения этой техники может быть упрощенным. «Облако цветных эмоций». Психолог предлагает клиенту «увидеть, как из его груди вырывается облако и в этом облаке переливаются разные цвета». Фокусировка внимания человека на спонтанно появляющихся цветных пятнах помогает найти и выразить временно заблокированную эмоцию.
Цветная кодировка эмоций знакома психологам по тестам Макса Люшера , но нам важно именно движение вперед, налаживание отношений с окружением, пусть и в символической (сказочной) форме. Поэтому в эксперименте «тело как художник» не так важно, какой именно подавленный аффект был заблокирован в душе человека в результат ретрофлексии. Важно, что человек начал движение (выплеск потока краски на холст в фантазийном мире) и снова свободен в своем движении «от себя к миру».
В этой технике именно сам по себе физиологический эффект, связь вегетативных реакций при подавлении реакции на стресс, цветовая кодировка аффекта, стрессе по аналогии со сновидениями. Использован эффект синестезии (перекодированнае при сильном стрессе разных форм и модальностей психических процессов). Для иллюстрации мы вспомним пример синестезии как связь высоты звука и длины волны цвета. Композитор Скрябин первый предложил использовать практически этот эффект, который он заметил в своем собственном опыте.
Для понимания того, когда данный прем эффективен, предложим сравнение с другими формами работы с подавленными чувствами. Можно вспомнить, что во многих случаях при блокировке чувств в отношениях психолог может обратиться к эксперименту с движением. Есть много психологических техник, которые опираются на известный антропологам факт о связи движения и речи. Между живыми существами в области отношений, в обращении к ДРУГОМУ эволюционно движение предшествует использованию речи. Сильные чувства, которые человек переживает в актуальных отношениях, могут относиться и к области ситуации, где есть несколько человек. Пантомима, рисунок, жест, танец могут помочь человеку передать движениями то, что у него на душе.
Но если имело место сильная жесткая блокировка переживаний, после него утрачивается сама тема чувств в отношениях, и фигурой становится блокировка эффектов блокировки. И остается только утратившее связь с ситуацией сильное телесное напряжение. Такие симптомы мы наблюдаем в том числе области ситуаций, когда сильный аффект порождает телесную блокировку, а сам по себе аффект есть результат подавления и временной остановки реакции на сильный стресс. В этом случае движение может временно сбросить такое напряжение в теле. Но не может поддержать выражение тех чувств, которые были подавлены. Они не могут выразить не в танце, не пантомиме, не в форме экспрессии другими выразительными средствами того что с ним происходит. В этих ситуациях мы можем ориентироваться на предложенный выше эксперимент «тело как художник».
Приложение 2
Некоторые практические соображения по индивидуальной работе терапевта
Главная тема состоит в том, что мы обратим внимание именно на остановку движения к миру, которая хронологически предшествует демонстрации (проявлению) симптомов истерического опыта во всём их многообразии («истерия — великая симулянтка»).
Мы сделаем акцент на том, что «прерывание контакта» по типу эготизма является началом развития опыта гистрионного типа (т.е. симптомов). Нет большой перспективы в том, чтобы детально исследовать формы и структуру этих симптомов. Напротив, имеет смысл уделить внимание тому, как именно была организована эта остановка.
Исследователи выделяют три важные темы:
1. чувствительность и усиление чувствительности при усилении стимуляции как устойчивый способ контакта человека с миром;
2. переживание собственного чувства вины или проецирование вины на окружение;
3. затруднения, связанные с целостным распознаванием ситуации.
Эти три области могут быть, с некоторыми оговорками, соотнесены со специфической организацией функций ИД (чувствительность), ПЕРСОНЕЛИТИ (переживание вины) и ЭГО (способность видеть ситуацию и свое место в ней).
Какие акценты могут помочь клиенту?
Внимание к своему дыханию и своему телу позволяет человеку снизить стихийность развития чувствительности и вернуть себе контакт с собой. Внимательное фокусирование относительно ответственности в ситуации помогает снизить неконтролируемую захваченность чувством вины и возвращает человеку агентность.
Можно дать поддержку человеку в том, чтобы он мог «остановиться и оглянуться», восстановить своё понимание места и роли в ситуации, свое понимание хода развития событий, перспектив и возможных вариантов развития ситуации, а также своих потребностей и намерений в ней.
Эготизм как «прерывание контакта» разрушает контакт человека с самим собой. Поддержка человека по этим трём важным фокусам помогает восстановить осознанность, принять место остановки и признать сам факт остановки как реальность, помогает избежать эготизма как «прерывания контакта».